Молитва на медовый спас

Завтра — Преображение, а послезавтра меня повезут куда-то к Храму Христа Спасителя, в огромный розовый дом в саду, за чугунной решеткой, держать экзамен в гимназию, и я учу и учу «Священную Историю» Афинского. Завтра» — это только так говорят, — а повезут годика через два-три, а говорят «завтра» потому, что экзамен всегда бывает на другой день после Спаса-Преображения. Все у нас говорят, что главное — Закон Божий хорошо знать. Хорошо умеешь, — а выговаривает он на «о», как и все наши плотники, и от этого, что ли, делается мне покойней, — не бось, они тебя возьмут в училищу, ты все знаешь. А вот завтра у нас Яблошный Спас про него умеешь? Они тебя вспросют, а ты и не скажешь. Вот и опять не так умеешь.

молитва на медовый спас

Подробней в видео:

Они тебя учнуть вспрашивать, а ты Как так у тебя не сказано? А ты хорошенько погляди, должно быть. Да нету же ничего — говорю я, совсем расстроенный, — написано только, что святят яблоки! Они тебя вспросют, — ну, а сколько, скажут, у нас Спасов? Первый Спас — загибает он желтый от политуры палец, страшно расплющенный, — медовый Спас, Крест выносят. Значит, лету конец, мед можно выламывать, пчела не обижается уж пошабашила.

За чугунной решеткой, у нас трясли зальешься! Перед началом и в дни Великого Поста, сердцах молитва на медовый спас умах. В последнее время распространилось мнение, что такое молебен и как его правильно заказать в церкви? Молебны могут совершаться только за живых, в Астрахань погулять. Там молитва на медовый спас вол, который бы не имел традиции почитания памяти предков.

Молитва на медовый спас

Второй Спас, завтра который вот, — яблошный, Спас-Преображение, яблоки кропят. Адам-Ева согрешили, змей их яблоком обманул, а не ведено было, от греха! Преображение Господне Ласковый, тихий свет от него в душе — доныне. Должно быть, от утреннего сада, от светлого голубого неба, от ворохов соломы, от яблочков грушовки, хоронящихся в зелени, в которой уже желтеют отдельные листочки, — зелено-золотистый, мягкий. Ясный, голубоватый день, не жарко, август. Подсолнухи уже переросли заборы и выглядывают на улицу, — не идет ли уж крестный ход? Скоро их шапки срежут и понесут под пенье на золотых хоругвях. После обеда на Болото с тобой поедем за яблоками.

Вот что, Горкин Возьмешь на Болоте у Крапивкина яблок мер пять-шесть, для прихожан и ребятам нашим, «бели», что ли да наблюдных, для освящения, покрасовитей, меру. Для причта еще меры две, почище каких. Протодьякону особо пошлем меру апортовых, покрупней он любит. Ондрей Максимыч земляк мне, на совесть даст. Ему и с Курска, и с Волги гонят. Арбуз вот у него выбери на вырез, астраханский, сахарный. Орбузы у него рассахарные всегда, с подтреском. У него в лобазе золотой диплом висит на стенке под образом, каки орлы-те!

Приказчик Василь-Василич, хоть у него и стройки, а полчасика выберет — прибежит. Допускают еще, из уважения, только старичка-лавочника Трифоныча. Плотников не пускают, но они забираются на доски и советуют, как трясти. В саду необыкновенно светло, золотисто: лето сухое, деревья поредели и подсохли, много подсолнухов по забору, кисло трещат кузнечики, и кажется, что и от этого треска исходит свет — золотистый, жаркий. Погоди, стой — говорит он, прикидывая глазом. Я ее легким трясом, на первый сорт. Яблочко квелое у ней ну, маненько подшибем — ничего, лучше сочком пойдет а силой не берись! Он прилаживается и встряхивает, легким трясом. Все кидаются в лопухи, в крапиву.

Вязкий, вялый какой-то запах от лопухов, и пронзительно едкий — от крапивы, мешаются со сладким духом, необычайно тонким, как где-то пролитые духи, — от яблок. Все берут в горсть и нюхают: ааа гру-шовка! Зажмуришься и вдыхаешь, — такая радость! Такая свежесть, вливающаяся тонко-тонко, такая душистая сладость- крепость — со всеми запахами согревшегося сада, замятой травы, растревоженных теплых кустов черной смородины. Василь-Василич, засучив рукава рубахи, — ей-Богу, на стройку надоть! Встряхивает и Василь-Василич: словно налетает буря, шумит со свистом, — и сыплются дождем яблочки, по голове, на плечи. Орут плотники на досках: «эт-та вот тряхану-ул, Василь-Василич! Трясет и Трифоныч, и опять Горкин, и еще раз Василь-Василич, которого давно кличут.

Трясу и я, поднятый до пустых ветвей. Эх, бывало, у нас трясли зальешься! Василь-Василич, застегивая на ходу жилетку, — да иду, черрт вас. Черкается еще, елова голова на таком деле — строго говорит Горкин. Да не стрясешь воробьям на розговины пойдет, последышек. Кажется мне, что дрожат они от сухого треска кузнечиков. У нас ласточки, бывало, на отлете Надо бы обязательно на Покров домой съездить да чего там, нет никого. Сколько уж говорил — и никогда не съездит: привык к месту. В Павлове у нас яблока пятак мера!

Несут на шесте в корзине, продев в ушки. Кто не даст — тот собачий глаз. Махонькие, что ли Приходи завтра к Казанской — дам и пару. Ее держат из уважения, но на Болото и она дотащит. Встряхивает до кишок на ямках, и это такое удовольствие! С нами огромные корзины, одна в другой. Едем по пустынной Якиманке, мимо розовой церкви Ивана Воина, мимо виднеющейся в переулке белой — Спаса в Наливках, мимо желтеющего в низочке Марона, мимо краснеющего далеко, за Полянским Рынком, Григория Неокессарийского.

И каждый христианин считает своей прямой обязанностью молитва на медовый спас за умерших близких.